Шёлк в Европе: Лукка, Лион и станок Жаккарда

После сицилийского эпизода 1147 года шелкоткачество распространилось по северной Италии и стало одной из опор её экономического взлёта.

Лукка в XIII–XIV веках — первый крупный центр, знаменитый узорчатыми тканями, которые расходились по всей Европе. Политические смуты вытеснили лукканских мастеров в другие города, и это разнесло технологию дальше.

Флоренция сделала шёлк (вместе с сукном) основой капитала, на котором выросли банкирские дома и Возрождение. Цех шелкоделов Arte della Seta был одной из главных корпораций города.

Венеция и Генуя торговали шёлком и производили его, используя своё положение между Востоком и Европой. Генуэзский бархат был отдельной статьёй экспорта.

Болонья в XIII веке дала технический прорыв — водяную прядильную машину для кручения шёлка. Её устройство несколько веков оставалось охраняемым секретом города; это, по сути, первая в Европе фабричная машина, и её похищение английским промышленником в XVIII веке — отдельная детективная история.

Итальянское шелководство дало и слова, которые до сих пор в ходу: organzine, tram, filatoio.

Среди итальянских изобретений есть одно, которое историки техники считают прообразом фабрики как таковой.

Кручение шёлка — операция простая, но бесконечно повторяющаяся: нити нужно скручивать ровно, помногу и одновременно. В Болонье эту работу поставили на воду. Первая водяная крутильная мельница там, по имеющимся данным, появилась в 1341 году: один водяной привод вращал через валы множество веретён.

Масштаб к XVII веку впечатляет: по сохранившимся описаниям, в 1683 году в Болонье работало 351 водяное колесо, приводившее столько же крутильных машин, размещённых в 112 зданиях.

Это и есть ключевые признаки фабрики: внешний источник энергии, множество одинаковых рабочих органов, разделение труда, здание, построенное под машину. За четыре столетия до промышленной революции.

Устройство машины было охраняемым секретом города. Распространялось оно так же, как до этого само шелководство, — вместе с людьми: мастеров переманивали, и знание постепенно просачивалось в Пьемонт.

Финал этой истории — классический эпизод промышленного шпионажа. Англичанин Джон Ломб отправился в Пьемонт около 1716 года, проник на тамошние крутильные производства, вывез подробные чертежи и нескольких итальянских мастеров. На их основе в Дерби построили первую успешную крутильную фабрику Британии, а Томас Ломб получил на машины четырнадцатилетний патент.

Про загадочную смерть Джона Ломба в 1722 году рассказывают историю с итальянской отравительницей, подосланной из Сардинии. Это легенда, а не факт: обстоятельства не установлены.

Франция получила шёлковую промышленность не самотёком, а целенаправленной политикой.

В XV–XVI веках французская корона последовательно добивалась, чтобы шёлк производился дома, а не покупался в Италии за золото. Лиону, стоявшему на пересечении торговых путей и уже имевшему ярмарки, дали привилегии, а мастеров приглашали из Италии.

К XVIII веку Лион стал мировой столицей шёлка. Здесь сложилась сложная отраслевая структура: купцы-фабриканты (marchands-fabricants) владели заказами и сырьём, а работали на них ткачи-канюты (canuts) на собственных станках в домах-мастерских квартала Круа-Русс. Высокие потолки этих домов — не архитектурный каприз, а требование станка.

Лион дал и другое: одно из первых организованных рабочих движений Европы. Восстания канютов 1831 и 1834 годов, с их лозунгом «жить работая или умереть сражаясь», вошли в историю рабочего движения.

Отрасль подкосили две вещи: эпидемия пебрины — болезни шелкопряда, опустошившей европейское шелководство в середине XIX века (её природу разобрался Луи Пастер), и появление дешёвого азиатского сырья после открытия Суэцкого канала.

В 1804–1805 годах лионский механик Жозеф Мари Жаккар представил приспособление, изменившее ткачество навсегда.

До него узорчатые ткани делали на станке с «тягальщиком» — помощником, обычно ребёнком, который сидел сверху и вручную поднимал нужные группы нитей основы по команде ткача. Это было медленно, дорого и требовало безупречной памяти.

Жаккард заменил человека набором перфорированных карт, сшитых в бесконечную ленту. Каждая карта соответствует одному ряду узора: там, где отверстие, крючок проходит и поднимает нить; там, где карта цела, нить остаётся на месте. Узор перестал быть навыком и стал данными.

Последствия вышли далеко за пределы текстиля. Чарльз Бэббидж прямо заимствовал идею перфокарт для своей аналитической машины; Герман Холлерит применил их для переписи населения США 1890 года, а компания, выросшая из его бизнеса, стала IBM. Перфокарта оставалась основным носителем данных в вычислительной технике до 1970-х годов.

Ткачи встретили машину без восторга: она лишала работы тягальщиков и обесценивала уникальный навык. Станки ломали. Но к 1820-м годам жаккардовое ткачество стало стандартом, и узорчатая ткань из предмета роскоши превратилась в товар.

Массового шелководства в Европе больше нет: разводить гусениц в странах с дорогим трудом невыгодно. По данным Международной шелководческой комиссии, европейские страны в статистике мирового производства либо отсутствуют, либо дают единицы тонн — Болгария, например, около 7 тонн в год.

Но переработка и ткачество сохранились, причём в премиальном сегменте.

Комо в Италии — мировой центр шёлковой печати. Сырьё приезжает из Китая и Бразилии, а добавленная стоимость создаётся здесь: дизайн, крашение, печать, отделка. Почти все знаменитые шёлковые платки европейских домов моды печатают в окрестностях Комо.

Лион сохранил ремесленные мастерские, реставрационные ателье, музей тканей и производство исторических тканей для реставрации дворцов — работа штучная и дорогая.

Швейцария и Франция держат нишу высококачественных подкладочных и галстучных тканей.

Схема общая для всей европейской текстильной отрасли: сырьё из Азии, а в Европе остаётся то, что требует традиции, дизайна и репутации.